Она не отзывалась, все сидела с таким потерянным и грустным видом, что сердце кровью обливалось. В том числе и от бессильной ярости. Можно превзойти нешуточные жуткие ремесла, можно вернуться целым-невредимым из откровенного пекла, по праздничным дням нехилым иконостасом на груди сверкать, ксиву в кармане носить тяжелую – и вот, поди ж ты, все это, вместе взятое, не помогает урезонить стервозную бабу, не желающую давать развод исключительно из вредности… Невесело.

Он даже обрадовался в первый миг, когда во внутреннем кармане легкой куртки негромко засвиристел «маячок». Очень быстро радость как-то смазалась, когда в ответ на эсэмэску с вопросительным знаком свалилась цветная картинка, не способная вызвать удивления у посторонних, ничего не способная рассекретить, всего-то цветная фотка, где на фоне густо-синего неба четко чернел силуэт смерча. Такие дела… Труба надрывается противным медным ревом, не вовремя, как всегда… А когда оно было вовремя?

Они переглянулись и покивали друг другу с видом едва ли не веселым – оттого, что ситуация была ясна, как таблица умножения, и ее не требовалось вдумчиво прокачивать. Все было как на ладони.

Диспозиция разворачивалась нехитрая: на малолюдной аллейке парка юная парочка лет этак девятнадцати имела неосторожность пересечься с пятеркой субъектов ярко выраженной кавказской национальности. И началось. Несмотря на тихую брезгливую ненависть к данным экземплярам, Кеша с Антоном вынуждены были признать за гомонящими абреками некоторое мастерство, имевшее мало общего с тупыми приставаниями: пятеро ни единого матерного слова пока что не произнесли, пальцем девочку не тронули, просто заступили дорогу и цеплялись словесно, весьма даже искусно, культурно, можно сказать, с шуточками и прибауточками – но пройти не давали. Явно доводили парнишку (словно бы его не замечая, сконцентрировав внимание исключительно на девочке) – чтобы взвился, не вытерпел, что-то сказал или сделал первым, а уж тогда они могли бы законную самооборону включить, жлобье…