– Да нет, с чего бы?

– Тогда?…

– Настроение плохое.

Он прекрасно все понимал, но, надеясь, что причина все же другая, осторожненько поинтересовался:

– А отчего?

– А оттого же, – сказала Инга с выражением лица, подтвердившим его худшие подозрения. И, для пущей наглядности, очевидно, целых три раза легонько потыкала пальцем себе в живот. – Говорили уже, а? Аборт делать поздно, скоро будет заметно, и начнется все сопутствующее… Ты уж внеси ясность. Если от винта, то я собралась и самостоятельно пошла жизнь как-то обустраивать…

– Я тебе покажу – от винта… – сказал Уланов тихо и серьезно. – Какое тут может быть – от винта… Мы что, не обговорили все? Я тебя люблю. У тебя мой ребенок.

– А у тебя – штампик в паспорте, – сказала Инга, полуотвернувшись.

Ему было неловко, стыдно и мерзопакостно – из-за того, что сломать ситуацию пока так и не удавалось.

– Зая, я колочусь, как рыба об лед, – сказал он насколько мог убедительно, держа в ладони ее теплые пальцы. – Я уже все испробовал, кроме физического воздействия. Правда. Она ни в какую на развод не соглашается. И квартира ей не нужна, и ничего ей не нужно, из чистой вредности барахтается, чтобы кровушки попить и нервы помотать, насколько удастся. По принципу классика: так не доставайся ж ты никому. Я все это обязательно поломаю в самом скором времени, в конце-то концов, если нет детей, дело гораздо проще, и не сможет она меня всю жизнь держать на штампике… Но время потребуется… Чуть потерпи. Я же тебе слово давал, я и думать не хочу, что ты мне не веришь…

– Да верю я тебе, – сказала Инга, все так же отворачиваясь. – Но время-то идет, мать скоро заметит, расспросы пойдут…

– А ты меня вперед выдвини, – сказал Уланов решительно. – Пойду и поговорю. Все как есть. Объясню, что загвоздки тут чисто технические, вопрос времени… Сама говорила, что мать у тебя умная. Что необычного-то? В жизни бывает и замысловатее, да еще как… Ну что ты, малыш?