Продавщица, наконец-то попав под обаяние улыбки номер пять, тоже улыбнулась вполне приязненно:

– Умеете…

– А то, – сказал Уланов, прибавив обаяния еще на пару делений. – Могем, хошь и сиволапые.

Глянул девушке в глаза затуманенным взором солиста цыганского хора, тронул струны и задушевно, тихонечко начал:

Ах, как звенела медь В монастыре далече, Ах, как хотелось петь, Обняв тугие плечи. Звенели трензеля, И мчали кони споро От белых стен Кремля До белых скал Босфора…

Игрушка и есть игрушка, но все же получалось неплохо.

– А что такое трензеля? – спросила продавщица с некоторым интересом.

– А это на уздечке такие железные штучки, – ответил Уланов, опуская гитару. – Звенят и звякают…

Продавщица улыбалась уже заинтересованно, и в прежние времена Уланов непременно завел бы разговор про телефончик – девочка была хороша и, судя по взгляду, одинока. Но с некоторых пор подобные стремления были уже неактуальны. Поэтому он улыбку погасил и спросил деловито:

– Почем стоит?

– Шестьсот рублей, – блондиночка с явным сожалением переключила себя на товарно-денежные отношения.

«Ну, извини, малыш, – воскликнул про себя Уланов, – ну что поделать, у меня ж теперь Инга, у меня насовсем Инга, вот ведь что…»

Он достал бумажник, расплатился, отмахнулся от чека и вышел на улицу, взял гитару за гриф, примостил на плечо. Ну, в точности как в шестнадцать лет, Вовик, ага…

И неторопливо двинулся дальше по улице, порой ловя краем глаза удивленные взоры прохожих – удивление, конечно, было вызвано не гитарой на плече, а ее малыми размерами.

«Ну и ладно, – подумал он благодушно, когда шустрая бабуля уставилась на него вовсе уж пораженно. – Я клоун, я белый клоун, я этой песенкой навеки коронован…»